Костя и Мышь

Андрей Загданский […] доверился герою, как бы растворившись в абсолютной свободе и самозабвенной любви к искусству самого Кузьминского. Автору хватило профессиональной мудрости позволить герою быть немножко сорежиссером картины, отчего последняя только выиграла. Чередуя наблюдение, хронику и интервью, Загданский нашел монтажно точный баланс между играющим самого себя Кузьминским и собственным рассказом об этом необыкновенном человеке — ярком и уникальном явлении российского авангарда. Как и многие другие, уехав в Америку, бескорыстный жрец искусства не снискал ни денег, ни такой привлекательной для многих медийной славы, зато остался самим собой.
Зоя Кошелева «Искусство кино»

… «Костя и Мышь» […] демонстрирует тонкое понимание «предмета». Каковым выступает здесь поэт Константин Кузьминский -- наследник русского авангарда, экстравагантное украшение ленинградской поэтической плеяды шестидесятых, а ныне составитель знаменитой антологии русской поэзии, седой Пан, чья американская хижина, живо напоминающая дом кума Тыквы, открыта гостям и ветрам. С ним всегда его жена Эмма, по-домашнему Мышь, с видеокамерой в руках. Наличие этого второго взгляда на Кузьминского -- и в бесхитростном хоум-видео Мыши, и в ее умном рассказе про Костю -- обеспечивает объем повествованию, с книжным изяществом поделенному на главки.

Очевидно, что слово для Кузьминского является одним из инструментов, пригодных для главного занятия его жизни -- театрализации этой жизни всеми доступными методами, превращения себя в персонаж как верного способа самосохранения.. Камера режиссера Загданского с ним как бы заодно, но без оголтелости и подобострастия. Получив максимально интимный во всех смыслах доступ к телу, автор умеет верно этим доступом распоряжаться и держать непедалируемую дистанцию, что ценно.

Дмитрий Савельев «Время»